гарсон

Москва

Чтобы рассказать о городе, где довелось побывать, важно не спешить. Нужно дать время своим воспоминаниям и ощущениям, дать им очиститься от ненужных деталей. Через несколько недель все заурядное, раздражающее, отвлекающее от главного осядет на дно тонким белым слоем и оставит над собой сверкающую, прозрачную субстанцию, в которой то и дело начнут вспыхивать образы мест и событий, ради которых и затевается любое, достойное рассказа, путешествие. Итак, Москва.

Часть первая. Книжная лавка.

Мартовский полдень, сверкучее стеклышко, которое солнце покатало на языке и выплюнуло обратно на Землю. Книжный магазин на Тверской. Если вовремя обнаружить в неприметном закутке основного помещения лестницу и спуститься ниже, есть шанс попасть в поломанную музыкальную шкатулку, и в ту же секнду забыть за ненадобностью, что из нее есть выход. Музыка здесь больше не живет, тоненькие балерины из слоновой кости не кружат на импровизированном глянцевом пьедестале, зато темнота, и запах лакированного дерева дурманят и опускают все глубже по пружине подтаявшего сознания, пока не просочишься прямиком в сердцевину двойного дна.

И вот, время, сгорающее, как бикфордов шнур, вдруг оплавляется и гаснет у самого порога бомбы, не давая ей взорваться и разнести к чертям хрупкий остов твоей последней связи с реальностью - стой и прислушивайся прямо здесь, это подарок твоему воображению от самой без_дны.

«Букинистический отдел», «Антиквариат» - вывески, способные вызвать трепет и жадное покалывание в пальцах у любого, хотя бы слегка «тронутого» читателя, заклинателя букв, или просто любителя старины. Высокие книжные стеллажи, до самого потолка, нагромождение полок, вращающихся стендов, разнокалиберных стопок, вырастающих прямо с пола, и грубо сколоченных деревянных ящиков, в чреве которых литературные сокровища толкаются потертыми корешками с графоманскими недоразумениями. В это бумажное чистилище попадают те, кто успел прожить хотя бы одну одомашненную жизнь, но особенно ценятся побывавшие в множестве инкарнаций, знакомые с тысячей рук, листавших, ласкавших ложбинку меж распахнутых страниц, ронявших неосторожно капли чая, оставивших неразборчивые пометки на полях. Купив такую книгу ты покупаешь историю всех своих предшественников, образцы их ДНК, их слезы, их сны, восторги и разочарования. Соблазнительно, не правда ли? Приобретение, которое в полной мере дает прочувствовать многомерность слова «обладать».

Стекаются первые «сдатчики», просматривают списки, прикидывают, что может уйти за хорошую цену. Да, своя цена есть даже у бесценных сокровищ.
Высокий мужчина лет сорока, серое пальто до колен, джинсы, сумка через плечо. Успеваю разглядеть особую скульптурность лица, немного усталые глаза.
-Да,да..сохранность превосходная. Нет вырванных листов, четыреста страниц полноценного текста.
-Это редкость, чтоб без дефектов..мы десять лет назад продали последний такой экземпляр, ушел за тридцать две тысячи.
-Хорошо..тридцать две хорошо. Ну так вот, 1928 год, твердый переплет..я принесу.
-А переплет не испорчен?
-Нет, что вы. Все в полном порядке. Я принесу.
-Оставьте ваш номер, вот здесь, прямо на списке.

Пишет торопливо, низко склонившись над листом.
Поднимает глаза:

-Я принесу. Все в полном порядке. Я принесу..

Шелест бумаги, стук по тяжелой столешнице. Эпизод схлопывается, как на старом телевизионном экране, если выдернуть вилку.

Двое пожилых, а скорее даже старых, сутулых, в твидовых кепках с засаленными краями, морщинки у глаз, сползающие прямо к уголкам эмоциональных, но неуклюжих губ. Первый вскакивает на стремянку и выхватывает с полки пожеванный том.

-А я тебе говорю, Барто, дааа..вот смотри, вот тут, отогни последнюю страницу! Отогни!

Тычет желтым, расслоившимся ногтем в едва заметную печать на форзаце.

-Ну и что? Что ж с того? Это не тооо..а вот это..это не это! Эээ!
-Вот же дубина! Я ему тут! Да смотри, дубина!
-Эээ..нет! Вот помнишь, тогда..а тут не это!

Стою, привалившись к стеллажу, прикидываюсь, что увлечена какой-то находкой. Краем глаза наблюдаю, как эти двое уверенно объясняются на своем языке вздохов и междометий. Никакого смысла не уловить, а они слышат, вглядываются друг в друга, продираются через эти бессмысленные звуки, через морщинистую кожу, через старость и слабость, через пыль прожитых жизней. Понимают!

Молодая женщина с дочкой у кассы:

-Да, две тясячи восемьсот. Вы запишите, я зайду!
-Пожалуста, завтра до десяти.
-Конечно! И вот это отложите, это для мамы. Пойдем, Алиса!

Ну разумеется, как это зазеркалье могло обойтись без Алисы...

Стряхиваю чужие разговоры, плечи, пальцы, запахи. Решаю на этот раз забрать с собой воспоминание и ожидание - главную статью продаж душных букинистических лабиринтов.

Двадцать лет назад, Баку, Пассаж. Обычная серая зима, невыразительная как мутная ваза в серванте. Мама задает один и тот же вопрос, наверное, десятому торговцу: «Золотой осел», Апулей. Любое издание. Может найдется?
Очередное отрицательное покачивание головой. Идем домой, и она рассказывает, как дала кому-то почитать эту книгу, еще до моего рождения. Не вернули. Обычная, в общем, история. Просто хотела, чтобы у меня была возможность прочитать.

Держу в руках, 1956 год, год ее рождения. Иллюстрации Дехтерева, Гослитиздат.

Теперь прочитаю. Золотой осел прошел необходимый ему круг и вернулся. Как и все в нашей жизни, достойное возвращения, приходит назад.

Продолжение, наверное, следует)

шарф

Немного пафосно. Simply black

Нужно стремиться к простоте, простоте восприятия, понимания, простоте общения, существования в мире в целом, к простоте возникающих едва чувств. Не к тому пошлому примитивизму, который первым почему-то приходит в голову, не к черному и белому, не к кислому и сладкому, не к тому чтобы свести весь спектр в единую точку и получить...а вообще-то да, именно свести, к черноте, к глубине и бездне, откуда после можно извлечь все, откуда все рождается и куда умирает, где может принимать любые формы и воплощения...простота, как со-вокупность, простота к простоте и...магия со-впадения, магия со-четания, со-существования, со-пряжения.  Если ты остановился вдруг и увидел себя со стороны, накручивающего вокруг собственного тела бесконечные веревки, какие-то бессмысленные растяжки с лозунгами, связки воздушных шаров, а поверху - липкую ленту, чтобы наверняка, чтоб никуда не деться..тогда тебе сюда. Тебе к простоте. Просто выберись, перешагни, выпусти себя из этого уродливого кокона, сделай первый шаг и иди дальше. Ты знаешь, как быстро заканчивается время? Если останешься здесь - ничего кроме этого не увидишь, умрешь от истощения, от боли, от грязи, от того что ты сам себя запер и сказал себе "вот такой, наверное, и задумывалась эта штука, моя жизнь". Но это ложь. Ничто не задумывалось и не просчитывалось заранее. Все иллюзия, ты иллюзия, твой кокон и его детали, твой путь, его путь, ее путь, их путь, путь каждого из нас. Играй. Придумай свою голограмму, нарисуй в воздухе, озвуч плавными движениями своего сердца, прости всех, прости себя, прости все, или не прощай, это только твоя игра. Но не усложняй, это единственное условие заявленное заранее. Дай себе право стремиться к простоте, не уступай, иди. Я иду. Я дойду. Ничто не имеет значения, но в одном из миров, где мы столпились и ждем отправки, каждый в свой час, мы сами придаем значение тому, чему хотим. Простота - чувствовать, чему придать это самое значение. Не выбирать, не пытаться собрать занудную головоломку, а чувствовать. Создать свою матрицу и любоваться ей, смотреть со стороны, или проникать внутрь, быть отвлеченным, отрешенным, безучастным, или разводить руками, чтобы все перестроить и изменить. Решать только тебе. Только тебе чувствовать. И да прибудет с тобой простота.

fdeb5518b167cba24a1e9a23bfb5ad59
фам

Арабеск

Из меня не вытравить этот балетный зал в Доме Офицеров, высокий потолок, метров пять, или выше, плессированные белые гардины на высоком окне, скользкий паркет "елочкой". Наши ноги,ноги, ноги, ступни, коленки, вогнутые, или костлявые и торчащие, как у меня, наши руки с подобранными кистями и средним пальцем, опущенным между указательным и безымянным; наши маленькие юбочки и белые колготки, туго собранные волосы, старательно держать спину, втягивать живот под ребра (если бы было возможно - втянуть и ребра), единственный мальчик в черном трико с длинноватой прической и некрасивым лицом..я придумала ему имя Урчин (как у "русала" из Ариэль), а как его звали на самом деле, не пыталась даже запомнить.
Аккомпаниаторши, которых было три, но я помню только одну: среднего роста, с волосами, взбитыми в русую пену, юбка до щиколоток, аккуратная блузка и безумно грустные глаза. Она садилась за фортепиано в углу, медленно расправляла ноты, а я думала о том, почему ей всегда грустно, смотрела, как пальцы ее бегали по клавишам, то есть даже не бегали, а порхали над ними, надламливая в нужных местах, как палочки белой, сахарной пастилы.
Нина Григорьевна, ее голос мягкий, но ударами, ее стать пожилой балерины, сухие длиннопалые руки и черненькие туфли с тонкой перемычкой на подъеме.
Запах пыли и натертого паркета. Девочка у станка впереди меня, у которой из выреза купальника видно родимое пятно на всю спину. Позже я подробнее рассмотрю его в раздевалке у тяжелой черной кулисы, а несколькими годами позднее, встречу снова, только уже в раздевалке гимнастического зала. И узнаю, наконец, ее имя, Улдуз.
А потом, стоя у высокой деревянной двери, выкрашенной в белый, я буду прижиматься к бабушкиному бедру, и пить сладковатую теплую воду из кружки после репетиции, а Нина Григорьевна подойдет и скажет нам, что у меня талант, что хорошая выворотность и чувство музыки, что из меня выйдет неплохая балерина, если поступить в Хореографическое училище. Только вот рост..вероятно, девочка будет очень высокой..могут возникнуть сложности. Я буду кусать ногти на тощеньких пальцах и думать: хоть бы училище, хоть бы училище, хоть бы совсем больше не вырасти! И уйду мечтать на скамейку к черной кулисе, прямо туда, где зияет прожженая дырка размером с хоккейную шайбу.
А потом, я, конечно вырасту, и буду выше всех на гимнастике, буду мучиться со своими длинными неудобными ногами и руками, перестану есть и заработаю гастрит. Я буду брать уроки хореографии в том самом училище, после того, как небольшой, и совсем не такой светлый, как предыдущий, зал покинет толпа танцовщиков и балерин, оставив после себя громыхание прыжков и удары пуантов по разбитому полу, запах пота и пару вещей, забытых на станке. Я буду стоять прямая и тонкая, смотреть иногда в зеркало, проверяя положение рук и ног. Там не будет аккомпаниаторши с печальными глазами, да и вообще никакой не будет. Майра Эдуардовна понаставит на моих куриных ножках синяков от своих металлических пальцев и ее острые, шершавые глаза проделают дырку в моей голове, размером с ту самую хоккейную шайбу. Каждый раз, когда я буду оставаться в зале одна после полуторочасовой перемены позиций и прыжков со сложными балетными названиями, я стану вспоминать плессированную гардину, узловатые, но красивые пальцы Нины Григорьевны, и шаг - Полонез, которым завершалась каждая репетиция. Я расправлю плечи, отведу руки на 45 градусов, и направлюсь сквозь зал, в котором к тому времени станет совсем темно, проигрывая в голове ля минор Огинского, и выставляя вперед свои неудобные ноги с хорошей выворотностью. Раз два три - раз два три раз - раз два три (в ускоренном темпе)...
Я никогда не стану балериной, но даже сегодня без труда воспроизведу партию "Умирающего лебедя" Сенсанса.
"Могут возникнуть сложности" - мягко произнесет Нина Григорьевна в моей голове. "Могут" - подумаю я, и закурю.
шарф

Не-на...висть

В этот день я впервые увидела ненависть в глазах, направленных на меня. Она была похожа на черный ядовитый цветок, на сгусток дымный и тугой, на ночь, слетевшую на глаза и на холод, материализовавшийся там, где не существует температуры и вообще никаких мер и понятий времени, пространства, воздуха. ЕЕ нельзя трогать, нельзя касаться, но она рванулась ко мне из этих глаз, из-под дуг жестких недвижимых бровей и ударила в затылок, когда я пыталась убежать и обмануть ее. Теперь она, как попавшая в плен тела чужого и непонятного ей, подскакивает там и рвется, не находя выхода, катается по трубке пищевода и опадает, не сумев выбраться…так и было задумано этими глазами, пославшими ее и управляющими ей.

И я обречена носить ее, как смерть,
Как под язык продетую иголку,
Бессмысленно, бесправно и без толку,
Не в силах вырвать, выгнать и стереть.
И сколько бы на цыпочках, едва
Касаясь пола пальцами, немея,
Едва дыша, внутри деревенея,
Не уходила, звеньев не рвала -
Она всегда во мне,
Теперь и навсегда.
И я ношу ее как смерть или иголку
Бессмысленно, бесправно и без толку
Цепями в сердце траурно звеня.
гарсон

(no subject)

14 августа 2014

Нежное бережно
Раскрошено побережье
Память песчаного свойства,
Пятнами на одежде
Каждый, проникший глубже,
Застрявший между,
Оставивший жить ненужным.

Горечь и талость
В усталом разрезе глаз.
Здесь алтарей не осталось,
Похоже, нас
Отмолили и не вернулись.

Смотришь, как будто не видела раньше.
Дым
Укрывает мое лицо.
Кем я в тебе
Миротворцем, юродивым, мертвецом?
Останусь.

Мед ли, деготь?
Попробуешь и умрешь.
Просто сил нет.
Скажи мне, какой состав
У наслаждения болью?
Не рассказав,
Уходишь.

гарсон

Ж. П. Сартр, L'existentialisme est un humanisme, 1946

"Квиетизм — позиция людей, которые говорят: другие могут сделать то, чего не могу сделать я. Учение, которое я излагаю, прямо противоположно квиетизму, ибо оно утверждает, что реальность — в действии. Оно даже идёт дальше и заявляет, что человек есть не что иное, как его проект самого себя. Человек существует лишь настолько, насколько себя осуществляет. Он представляет собой, следовательно, не что иное, как совокупность своих поступков, не что иное, как собственную жизнь. Отсюда понятно, почему наше учение внушает ужас некоторым людям. Ведь у них зачастую нет иного способа переносить собственную несостоятельность, как с помощью рассуждения: «Обстоятельства были против меня, я стою гораздо большего. Правда, у меня не было большой любви или большой дружбы, но это только потому, что я не встретил мужчину или женщину, которые были бы их достойны. Я не написал хороших книг, но это потому, что у меня не было досуга. У меня не было детей, которым я мог бы себя посвятить, но это потому, что я не нашёл человека, с которым мог бы пройти по жизни. Во мне, стало быть, остаются в целости и сохранности множество неиспользованных способностей, склонностей и возможностей, которые придают мне значительно большую значимость, чем можно было бы судить только по моим поступкам». Однако в действительности, как считают экзистенциалисты, нет никакой любви, кроме той, что создаёт саму себя; нет никакой «возможной» любви, кроме той, которая в любви проявляется. Нет никакого гения, кроме того, который выражает себя в произведениях искусства. Гений Пруста — это произведения Пруста. Гений Расина — это ряд его трагедий, и кроме них ничего нет. Зачем говорить, что Расин мог бы написать ещё одну трагедию, если он её не написал? Человек живёт своей жизнью, он создаёт свой облик, а вне этого облика ничего нет. Конечно, это может показаться жестоким для тех, кто не преуспел в жизни. Но, с другой стороны, надо, чтобы люди поняли, что в счёт идёт только реальность, что мечты, ожидания и надежды позволяют определить человека лишь как обманчивый сон, как рухнувшие надежды, как напрасные ожидания, то есть определить его отрицательно, а не положительно. Тем не менее, когда говорят: «Ты есть не что иное, как твоя жизнь», это не значит, что, например, о художнике будут судить исключительно по его произведениям; есть тысячи других вещей, которые его определяют. Мы хотим лишь сказать, что человек есть не что иное, как ряд его поступков, что он есть сумма, организация, совокупность отношений, из которых составляются эти поступки".

Повороты

У меня новая работа, как я уже написала на фейсбуке - суровый мужской коллектив, чертежи и куча всего, о чем я даже понятия не имела до сегодняшнего дня...зато никаких отвлекающих факторов, стол около окна и расположение близко к центру города)
Опять все сначала, но как-то очень радостно, очень как-то хорошо.

Если бы пасмурная погода продержалась еще пару дней, я может даже рискнула бы произнести вслух слово "счастье")

Жизнь идет. Куда-то там идет...
шарф

(no subject)

С наступлением тепла Баку стал каким-то неприятно липким и удушающим.
Но, да, спасибо дождю - два вечера подряд я могу дышать.
Вернулась домой, 22.21, тишина...почувствовала как я чертовски устала.
Можно было бы взять свою память как фотопленку, повырезать из нее ненужные кадры, а остальное аккуратненько подклеить! Эх..
IMG_0088

В голове крутится одно: устала, устала, устала, устала...
Ну вот как-то так.